professor Sanders ;Ъ (den_king) wrote,
professor Sanders ;Ъ
den_king

  • Mood:

дневники БУНИНА

Только подумать - до чего же до сих пор актуальны тайные заметки И.А. БУНИНА за 1920-22 года...
Вообще, до чего же принципиальный и смелый был писатель! Почитать его поздние рассказы - так сплошная ностальгия за временами царской России, белая гвардия и все такое... И дожил ведь человек до сороковых годов!
Никто не расстреливал, не репрессировал, не запрещал...

Оно как бы понятно - все же друг Чехова, Толстого или что еще важнее - коммуниста Горького (занятно к слову, как Бунин о нем пишет!  ;Ъ)... Но тем не менее... Тем не менее.
Вот - захотелось поделиться выдержками из его дневников...

Где у некоторых большевиков кончается самое подлое издевательство над чернью, самая гнусная купля ее душ и утроб, и где начинается известная доля искренности, нервической восторженности? Как, например, изломан и восторжен Горький! Бывало, на Рождестве на Капри (утрированно окал, на нижегородский лад): 
«Нонче, ребята, айдате на пьяццу: там, дьявол их забери, публика будет необыкновеннейшие штуки выкидывать,— вся, понимаете, пьяцца танцует, мальчишки орут, как черти, расшибают под самым носом достопочтеннейших лавочников хлопушки, ходят колесом, дудят в тысячу дудок... Будет, понимаете, несколько интереснейших цеховых процессий, будут петь чудеснейшие уличные песни...» 
И на зеленых глазках — слезы. 

Десять месяцев тому назад ко мне приходил какой-то Шпан, на редкость паршивый и оборванный человечек, нечто вроде самого плохонького коммивояжера, и предлагал мне быть моим импресарио, ехать с ним в Николаев, в Харьков, в Херсон, где я буду публично читать свои произведения «кажный вечер за тысячу думскими». 
Нынче я его встретил на улице: он теперь один из сотоварищей этого сумасшедшего мерзавца профессора Щепкина, комиссар по театральному делу, он выбрит, сыт,— по всему видно, что сыт,— и одет в чудесное английское пальто, толстое и нежное, с широким хлястиком сзади.

 Ах, эти сны про смерть! Какое вообще громадное место занимает смерть в нашем и без того крохотном существовании!  [ИМХО, в этом - сущность основы многих его произведений. Давно всем говорю о его "некроромантике" -- Д.К. ]
А про эти годы и говорить нечего: день и ночь живем в оргии смерти. И все во имя «светлого будущего», которое будто бы должно родиться именно из этого дьявольского мрака. 
И образовался на земле уже целый легион специалистов, подрядчиков по устроению человеческого благополучия. 
«А в каком же году наступит оно, это будущее?» — как спрашивает звонарь у Ибсена. 
Всегда говорят, что вот-вот: «Это будет последний и решительный бой!» — Вечная сказка про красного бычка. 

«Честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой...» Как любил рычать это Горький! 
А и сон-то весь только в том, чтобы проломить голову фабриканту, вывернуть его карманы и стать стервой еще худшей, чем этот фабрикант. 

«Революции не делаются в белых перчатках...» 
Что ж возмущаться, что контрреволюции делаются в ежовых рукавицах? 

Прав был дворник (Москва, осень 17 года)
— Нет, простите! Наш долг был и есть — довести страну до учредительного собрания! 
Дворник, сидевший у ворот и слышавший эти горячие слова,— мимо него быстро шли и спорили,— горестно покачал головой: 
До чего в самом деле довели, сукины дети! 

«У нас совсем особая психика, о которой будут потом сто лет писать». 
Да мне-то какое утешение от этого? Что мне до того времени, когда от нас даже праху не останется? 
«Этим записям цены не будет». 
А не все ли равно? Будет жить и через сто лет все такая же человеческая тварь,— теперь-то я уж знаю ей цену! 

Это он-то лжив, этот кристальный человек, всю свою жизнь отдавший народу?!  
В самом деле: то, что называется «честный», красивый старик, очки, белая большая борода, мягкая шляпа... [а уж не про Грушевского ли это...?  ;-Ъ -- Д.К. ]
Но ведь это лживость особая, самим человеком почти несознаваемая, привычная жизнь выдуманными чувствами, уже давно, разумеется, ставшими второй натурой, а все-таки выдуманными. Какое огромное количество таких «лгунов» в моей памяти! Необыкновенный сюжет для романа, и страшного романа... 

Я никогда в жизни не видал, как растет рожь. То есть, может, и видел, да не обратил внимания
А мужика, как отдельного человека, он видел? Он знал только «народ», «человечество». Даже знаменитая «помощь голодающим» происходила у нас как-то литературно, только из жажды лишний раз лягнуть правительство, подвести под него лишний подкоп. 
Страшно сказать, но правда: не будь народных бедствий, тысячи интеллигентов были бы прямо несчастнейшие люди. Как же тогда заседать, протестовать, о чем кричать и писать? А без этого и жизнь не в жизнь была.
 
Люди живут мерой, отмерена им и восприимчивость, воображение,— перешагни же меру. Это — как цены на хлеб, на говядину. «Что? Три целковых фунт?!» А назначь тысячу — и конец изумлению, крику, столбняк, бесчувственность. «Как? Семь повешенных?!» — «Нет, милый, не семь, а семьсот!» — И уж тут непременно столбняк — семерых-то висящих еще можно представить себе, а попробуй-ка семьсот, даже семьдесят!

В три часа,— все время шел дождь,— выходили. Встретили Полевицкую с мужем.
— «Ужасно ищу роль для себя в мистерии — так хотелось бы сыграть Богоматерь!» — О, Боже мой. Боже мой! 
Да, все это в теснейшей связи с большевизмом. В литературе, в театре он уже давным-давно... 
Купил спичек, 6 рублей коробка, а месяц тому назад стоили полтинник. Когда выходишь, идешь как при начале тяжелой болезни. 

А в соборе венчали, пел женский хор. Вошел, и, как всегда за последнее время, эта церковная красота, этот остров «старого» мира в море грязи, подлости и низости «нового», тронули необыкновенно. Какое вечернее небо в окнах! В алтаре, в глубине, окна уже лилово синели — любимое мое. Милые девичьи личики у певших в хоре, на головах белые покрывала с золотым крестиком на лбу, в руках ноты и золотые огоньки маленьких восковых свечей — все было так прелестно, что, слушая и глядя, очень плакал. Шел домой,— чувство легкости, молодости. И наряду с этим — какая тоска, какая боль! 

Совершенно нестерпим большевистский жаргон. А каков был вообще язык наших левых? 
«С цинизмом, доходящим до грации... Нынче брюнет, завтра блондин... Чтение в сердцах... Учинить допрос с пристрастием... Или — или: третьего не дано... Сделать надлежащие выводы... Кому сие ведать надлежит... Вариться в собственном соку... Ловкость рук... Нововременские молодцы...» 
А это употребление с какой-то якобы ядовитейшей иронией (неизвестно над чем и над кем) высокого стиля? Ведь даже у Короленко (особенно в письмах) это на каждом шагу. Непременно не лошадь, а Росинант, вместо «я сел писать» — «я оседлал своего Пегаса», жандармы — «мундиры небесного цвета». 

По вечерам жутко мистически. Еще светло, а часы показывают что-то нелепое, ночное. Фонарей не зажигают. Но на всяких «правительственных» учреждениях, на чрезвычайках, на театрах и клубах «имени Троцкого», «имени Свердлова», «имени Ленина» прозрачно горят, как какие-то медузы, стеклянные розовые звезды. И по странно пустым, еще светлым улицам, на автомобилях, на лихачах,— очень часто с разряженными девками,— мчится в эти клубы и театры (глядеть на своих крепостных актеров) всякая красная аристократия: матросы с огромными браунингами на поясе, карманные воры, уголовные злодеи и какие-то бритые щеголи во френчах, в развратнейших галифе, в франтовских сапогах непременно при шпорах, все с золотыми зубами и большими, темными, кокаинистическими глазами...  

Вчера ночью выдумал прятать эти заметки так хорошо, что, кажется, сам черт не найдет. Впрочем, черт теперь мальчишка и щенок. Все-таки могут найти, и тогда несдобровать мне. 

Подумать только: надо еще объяснять то тому, то другому, почему именно не пойду я служить в какой-нибудь Пролеткульт! 
Надо еще доказывать, что нельзя сидеть рядом с чрезвычайкой, где чуть не каждый час кому-нибудь проламывают голову, и просвещать насчет «последних достижений в инструментовке стиха» какую-нибудь хряпу с мокрыми от пота руками! 
Да порази ее проказа до семьдесят седьмого колена, если она даже и «антерисуется» стихами! 
Вообще, теперь самое страшное, самое ужасное и позорное даже не сами ужасы и позоры, а то, что надо разъяснять их, спорить о том, хороши они или дурны. 
Это ли не крайний ужас, что я должен доказывать, например, то, что лучше тысячу раз околеть с голоду, чем обучать эту хряпу ямбам и хореям, дабы она могла воспевать, как ее сотоварищи грабят, бьют, насилуют, пакостят в церквах, вырезывают ремни из офицерских спин, венчают с кобылами священников!
Tags: интересные личности
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments